Peopleagainstfashion: От детского сексопатолога до фотографа Armani

98439191edd6ac1f4f40d29b5c86ea12

Это история моего друга, человека, с которым мне посчастливилось познакомиться пару лет назад, который намного старше меня, но чья история жизни меня поразила. Поразила тем, что, иногда, когда мы боимся сделать выбор и боимся ошибиться, судьба все равно уготавливает нам интересные события. Это реальная история, имена и названия в которой изменены. Этим постом я хочу начать цикл удивительных историй, которые я слышала от своих друзей, которые так или иначе оказались связаны с модой. И еще это о том, что нам не стоит бояться, никогда и ничего.

(Все имена и названия вымышлены, любые совпадения случайны)

Это произошло много лет назад, когда я был еще совсем маленьким. Мне очень нравились лошади. Но вернемся еще немного назад. Так произошло, что мое детство проходило в любви как минимум девяти человек. Все: бабушки, дедушки, двоюродные сестры, братья, тети и дяди окутывали меня любовью, той незапятнанной, чистой и неземной. И вот в такой любви я рос достаточно долгое время. Мои родители – военные, и нам пришлось кочевать из одной страны в другу; мое детство прошло в Германии, в ГДР. И уровень тех вещей, которые меня окружали, был несколько отличен от тех вещей, которые окружали детей, живших в советском союзе. И я думаю, что это более высокий эстетический уровень, потому что мы постоянно видели телевизионные программы из ФРГ. В то время я узнал, что такое карате не по наслышке, а в СССР это была практически запретная тема –  занимались в каких-то закрытых секциях, подвалах. И многое другое, что мы видели в Германии, затруднительно было увидеть в СССР. А проводя каникулы в Советском союзе, мне показывали широту и доброту русской души, казачьи традиции, что я с интересом впитывал в себя.

Так вот, мне очень нравились лошади, и однажды дедушка подарил мне лошадь. Ее звали Зорька. И я стал транслировать ту любовь, которая давалась мне, лошади. И она выросла халеной, красивой, скаковой лошадью, на которой я катался. Но шли годы, лошадь состарилась, ее отдали в другие руки. Родственники уходили на небеса. Счастливые и довольные. А я продолжал свою учебу. И вот в пятом классе я вернулся в СССР, это были 80ые годы, и мы переехали жить в Олимпийскую деревню в Москве. Конечно, все изменилось в моей жизни  –  я столкнулся с действительностью советского союза, которая меня по истине удивляла. Почему люди не знают вещей, которые знаю я. Почему они с осторожностью, и даже с завистью, относятся к тому, через что я прошел, где я жил, чем я развлекался и потешался. Все оставшиеся 5 классов я занимался усердно, и еще занимался спортом. Конечно же это были единоборства, туда меня вовлекло. И это было очень удобно делать в спортивном комплексе Олимпийский. Там собирались лучшие люди и лучшие спортсмены. И до сих пор я их встречаю, мы с ними дружим и поддерживаем отличные отношения.

Так получилось, что в семье моей есть офицер и медик. Мама – медик. Она занималась и занимается до сих пор психоневрологией. Отец – военный, и он занимался тылом. Можно себе представить, что сын тыловика и медработника должен быть, по идее, аптекарем, потому что знает, как справиться со складом, и знает, как справиться с медициной. Но вышло немного не так.

С самого детства мне нравилось читать стихи вслух. И так получилось, что еще в третьем классе я получил грамоту в конкурсе чтецов. Не знаю, откуда у меня это умение, но мне нравилось ставить в стихотворениях акценты на разных моментах, и это стихотворение приобретало иной смысл. И в 10ом классе, когда мы заканчивали школу, все стали искать, куда поступать дальше. Так как рядом с нашей школой был Институт Техники и Информатики, большая часть людей рванула туда. Но меня мои родители готовили к медицинскому институту. Меня же тянуло в более гуманитарные вещи, я бы сказал, в театральные. Когда-то, в той самой Германии, был такой фильм Синяя птица, и из этого фильма я увидел, что такое пантомима, и что эта пантомима называлась оригинальный жанр. Мне так понравилось само cловосочетание, что мне очень захотелось заниматься оригинальным жанром. Я копировал всевозможные пантомимы, которые мне доводилось видеть в моей жизни, придумывал свои. Мне нравилась пластика тела, формы тела и фигуры изнутри. И однажды мой друг Павел сказал мне, что он собрался поступать в театральное Щукинское училище и предложил мне пойти с ним и  поддержать его. Я подготовил все документы. Это был июнь месяц, и я подал документы на режиссерский факультет. В комиссии на прием на театральное искусство сидели именитые артисты, такие как Виторган и  Катин-Ярцев, многих предоставилось увидеть и предстать перед ними таким, какой я есть. И меня попросили показать несколько вещей, которые я мог бы использовать для своей будущей работы. Первое, что я сказал, это что я умею читать, и прочитал Некрасова Железная дорога. Я знал ее наизусть. Делал правильные акценты, менял голос и характеры персонажей. С восхищением наблюдал за каменными лицами именитых членов комиссии. Мне предложили чем-нибудь еще удивить, и я показал несколько пантомим. Приемное время закончилось, все разошлись, и оказалось, что Павел не поступил, а меня приняли, и я попал в группу Катина-Ярцева. И прямо с 25-го июня мы стали встречаться с теми, кто поступил, познакомились и поехали работать в колхоз. Тогда это было модно – помогать колхозу. За это время мы все присматривались друг к другу. А в конце следующего месяца, в конце июля, начались вступительные экзамены в медицинский институт. Так как я готовился с репетиторами, собирался поступать в медицинский, но уже поступил в театральное, вышел такой момент, что я поступил и в медицинский. Выпали отличные вопросы и преподаватели. И поступив в медицинский, я не мог определиться, где мне оставаться. И случилось так, что этот человек, этот актер, Катин-Ярцев, подошел и сказал, что выяснилось, что я поступил еще и в медицинский институт, и что мне прийдется определиться  – либо быть доктором, либо режиссером.

-Я бы посоветовал Вам пойти в медицинский институт, вот возьмите пример с господина Калягина, который закончил мед.институт и отлично совмещает работу актера в театре после работы врачом-акушером.

Было решено. Я покинул Щукинское училище, чтобы не занимать чужое место, и поступил в медицинский институт.

В медицинском институте первые занятия очень вовлекли и гораздо были интереснее, чем незатейливая работа актера на первых парах, так как мы обменивались информацией с теми, с кем я познакомился при поступлении в Щукинское, и когда работали на картошке. Я познакомился с огромным количеством замечательных людей и друзей. Познакомился с ребятами из отдела культуры нашего института, где во всех КВНах и капустниках я принимал участие, но уже ни как оригинальный жанр, а как клоунада – тогда в расцвете был театр Лицедеи Палунина. И благодаря этим выступлениям я познакомился со старшими ребятами, среди которых оказался мой замечательный друг, который втянул меня в психиатрию.

Он уже тогда рассуждал очень здраво, потому что он потомственный психиатр, и говорил, что существуют незакрытые темы, одну из которых он закрывает – это судебная психиатрия; он занимался этим давно и серьезно. А мне предложил заняться такой темой, которой не будет заниматься никто – детская сексопотология. И удивительным образом меня это увлекло. Тогда были замечательные направения по гипнозу, различным состояниям пациентов с симптомами, чем я и стал заниматься в медицинском научном кружке. Но потом получилось так, что меня забрали в армию. Я отслужил в армии и, вернувшись в институт, продолжил заниматься психиатрией. Шаг за шагом до 93-его года я занимался такими удивительными персонажами, которые в советское время могли позволить себе однополую любовь и однополые отношения. Среди них были еще более удивительные люди: трансвеститы, гермофрадиты, которыми тоже приходилось заниматься. Мы искали причины возникновения таких явлений, но мне не удалось их найти, в результате чего, в 93ем году, после того как отменили статью о мужеложестве (за однополые отношения лишали свободы на 5 лет), а СССР уже развалился, нам перестал поступать так называемый материал, живые люди, которых принудительно отправляли на осведетельствование нормальности, узнав, что они так или иначе связаны с однополой любовью или с дургими сексуалныим отклонениями, после чего они попадали в наше 8-ое отделение психиатрической лечебницы, где мы выясняли насколько они больны и насколько они здоровы. За эти 5 лет, что я там учился, а всего 9 лет, так как у меня было 2 академических отпуска, я узнал очень много нового и невероятного в том, что и как могут делать люди, как получать удовольствие, как воспринимать эстетику, ну и как болеть, разумеется. Много было способов излечить таких людей от их трудностей, как они считали, много способов как прессинговать и развивать это, конечно это была очень серьезная школа. И понятия сексуальности и сексуальных фантазий у молодого доктора были сильно расширены, и диапазон был настолько велик, что сложно представить более извращенную библиотеку случаев, чем та, что была у меня.

Статью отменили, мне пришлось заниматься другими вещами. Я занимался спортивной медициной. Пришли новые времена, и я смог позволить себе путешествовать со своими друзьями по Франции, по Испании, по Европе. Границы стали более доступны. И вот в очередной раз забравшись на юго-запад Франции, в город Биарриц, мы с моим другом оказались свидетелями удивительных сьемок, где группа лиц, примерно из 16-ти человек, постоянно собирались возле большого стола, где обедали и что-то очень шумно обсуждали. Я не говорил по-французски, но мой друг говорил, и он мне пересказал, о чем была речь. Потому что очень хотелось подслушать, что же там происходило такое восхитительное. И вот друг мне сказал, что они делают съемку, и используют определенные приемы. Сразу вспомнилось мое желание учиться на режиссерском факультете. И я посмотрел одну съемку, посмотрел другую, и мне очень понравилась одна девушка, с которой я решил вступить в отношения, по крайней мере попытаться с ней познакомиться. Девушку звани Моник. И в один прекрасный день выяснилось, что ее недолюбливала вся группа, потому что она не может включиться в работу и дать съемочной группе ту ценность кадров, на которую они рассчитывают. Она днем засыпала, а съемки ночью не проводят. Если проводят, то нужно освещение особого рода. Но так как снималась в тот момент реклама израильского белья Gottex, они уходили снимать в скалы. И вот они в очередной раз вышли на обед, и я заметил, что вся напряженность сводилась к Моник. И когда она сонная села обедать, получилось, что ее очки упали в суп, обрызгав ее и близсидящих людей. После чего старший группы, итальянец, вскочил и удалился, не зная, что уже делать с этой девушкой. Так как я уже до этого обмолвился несколькими словами с этой девушкой, я подошел и сказал, что могу помочь. Она сказала, что не надо ничего делать без разрешения того старшего старика. Я со своим другом подошел к этому господину, который оказался фотографом и замечательным мастером, который до сих пор снимает удивительные вещи. И вот мы с этим фотографом отошли в сторонку, и я спросил его, не нужна ли ему помощь, и указал, что я умею работать  с людьми. Он отмахнулся и сказал, что я могу делать, что хочу, ведь он не уверен, что с ней что-то можно уже сделать. И я подошел в Моник и посредством нескольких аргументированных уговоров предложил ей воодушевиться от кончиков пальцев рук до кончика носа и чистоты во взгляде. Выяснилось, что она всего навсего сова, и всю ночь бодрствует, а днем она спит, и поэтому не могла собрать себя днем для сьемок.

После того, как мы с ней поговорили, зашел замечательный Альдо, и с удивлением увидел блеск в глазах Моник, собрал быстро группу и стал фотографировать. А мы с моим другом пошли кататься на серфиге. Вечером мы добрались до ужина, и, поужинав, у номера нас встретили два молодых человека с шампанским и сказали, что нас ждет Альдо. Я спросил, что произошло, праздник какой-то? Молодой человек ответил, что нет, и что нам стоит зайти в номер Альдо. Мы зашли в номер и Альдо сказал, что он не знает, что мы сделали с Моник, но то, что они должны были отснять за 2 недели, они отсняли за 2 часа. И оказалось, что мои психологические манипуляции с этой девушкой принесли положительные плоды. После чего Альдо сказал, что у него есть еще один человек, и смог бы я воодушевить его на еще одну съемку. Я сказал, что мы улетаем завтра в Париж. Оказалось, что съемка была как раз в Париже, и если мы улетаем завтра, то он смог бы устроить встречу.

Я прилетел в Париж, мы расположились в отеле недалеко от Бастилии, и я встретился с этим молодым человеком. Конечно, экстравагантности у него было не занимать: это был чернокожий молодой человек 23х лет, высокий и очень симпатичный. Чтобы понимать уровень симпатичности, он был очень похож на певца Сила, мускулистый с мужественными чертами лица, но гей до глубины души, до кончиков подметок его ярко-фиолетовых сапог. Встречает меня юноша в высоких сапогах до колена фиолетового цвета с сиреневыми молниями, на каблуке сантиметра 4-5, в удивительных, как бы это назвать, леггинсах, в горизонтальную полоску из растаманских цветов, но с добавлением фиолетового, розового и желтого. В точно такой же майке, которая плотно облегала его тело, с сумкой, очень похожей на дамскую, и с крестом, как носят служители церкви. С огромным крестом на раскрытой груди, со взглядом и тонкими манерами, что всем сразу понятно, что это – гей. И, разумеется, с тем же голосом и интонацией он стал спрашивать, не тот ли я человек, который должен ему помочь. Я положительно кивнул, и мы вошли в студию, которая была арендована здесь же на бульваре Бомарше, и начали с ним работу. Работы оказалось намного больше, чем с Моник. В конечном итоге нам удалось сделать 5 коммерческих снимков; фотограф был не я, а другой человек. До сих пор Жан Ноэль получает гонорар за те снимки. Они были невероятно брутальны и ему сослужили очень хорошую службу.

Я собрался, улетел из Парижа, оставил свои данные, и через месяц получил в Москве письмо с предложением работать. Работать по сезонам, потому что группа и компания под названием Effigies работала таким образом: они собрали людей с образованием, около 25ти человек, которые работали в одной сьемочной группе, только в этой группе, и занимались только фотографией. У них был свой склад фотографического и остветительного оборудования. Можно было брать фотоаппарат и выезжать на сьемки. Но в контракте, который мне предложили, был один нюанс, одно предложение о том, что все, что „выходит” из моего фотоаппарата, является собственностью компании. Это был ключевой момент моей карьеры, где все последующие действия были направлены только на профессионализм, и они таким самым мощным образом обрезали тщеславие и любые тщеславные действия. Мне до сих пор памятен этот контракт и вещи, которые мы делали вместе; я бы рад назвать, что это моя работа, но я не могу себе позволить, потому что мы работали коллективом. Это замечательный ход, психологический и эстетический, эмоциональный и технический, перед которым я преклоняюсь. Так вот группа лиц под названием Effigies получала заказы от дизайнеров, модельных агенств, журналов и так далее, и составлялся календарь. Моя работа заключалась в том, что я был не фотограф, а психолог, который мог бы посоветовать акценты для конкретной сьемки, одежды, аксессуара, личности и тд. Честно говоря, я не думал, что со мной будут считаться на таком высоком уравне, но с моим мнением считались очень серьезно. И я считаю, что это действительно серьезный шаг, когда принимают на работу профессионала в области психологии, и не только для личностей, но акцентов создания и визуалиции, которые должны быть приятны зрителю. Я выезжал 4 раза в год на 2 недели, и независимо от того, сколько я там работал или не работал вовсе, мне приходил оклад в 400 евро, это продолжалось в течение 4х лет. И мы получали бонусы от сьемочных кампаний, так как для каждой сьемки есть свой бюджет; мы получали примерно по 3% бюджета от каждой съемки. В конечном итоге получались достаточно хорошие бонусы. Таких кампаний в течение пары недель могло быть 5-6, и если нас заказывал, например, бренд одежды или самолетов, то средняя стоимость кампании выходила примерно в 42 тыс. евро за час сьемок. И обычно того часа было достаточно, чтобы сделать качественную съемку. Самая быстрая съемка на моем веку была для очков Cartier. Надо было отснять около 30ти пар очков, мы уложились в 36 минут. За эту сьемку модель получила около 200 тыс. евро. И через 8 дней вся Франция была заполонена постерами и билбордами нашей кампании. Это был 2006 год. Это было удивительно. Моей работы там не понадобилось, однако я получил замечательный бонус, так как меня туда пригласили. Еще моя работа заключалась в том, чтобы в постпродакшене сделать акценты на тех или иных обьектах сьемки. Я рос, росла компания. Жесткий график двухнедельной работы так и продолжался. Работа устроена очень серьезно, последовательно, нет тунеядства и самодеятельности, и все вещи выполняются четко и внимательно. Особенностью этого агенства было то, что оно гарантировало высший рейтинг своих фотографий для любого бренда. То есть, обращаясь в это агентство, вы получали гарантию, что ваше фото станет лучшем в той области, в которой вы хотите ее выставить. Это была очень серьезная заявка, и для такой работы нужны были люди с серьезным образованием. Но прошло время, и руководство решило, что мне следует улучшить мое образованием, и отправили в Италию, в город Генуя, в Академию Изящных Искусств для дальнейшего обучения.

bailabambalina

Brand Manager in Fashion and Luxury Goods and Blogger

2 thoughts on “Peopleagainstfashion: От детского сексопатолога до фотографа Armani

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s